Протесты в Иране продолжаются с конца декабря на фоне резкого ухудшения социально-экономической ситуации. Иранский чиновник заявил в интервью Reuters, что в протестах погибли около 2000 человек, включая представителей сил безопасности, правозащитники сообщают об около 11 000 задержанных. Власти обвиняют в дестабилизации внешние силы и заявляют о контроле над ситуацией. Одновременно в экспертной среде усиливаются дискуссии о том, перерастает ли кризис в системный и возможна ли трансформация самой архитектуры власти в Иране.

Массовые протесты в Иране, несмотря на их масштаб, не приведут к смене власти и будут жестко подавлены, убежден руководитель Центра стратегических исследований религии и политики современного мира Максим Шевченко.

По его оценке, у протестного движения нет ни лидеров, ни единой структуры, а ключевая борьба в перспективе может развернуться не между улицей и режимом, а внутри самой системы власти. В интервью TRT на русском Шевченко говорит о роли КСИР, кризисе клерикальной элиты, слабости прозападной оппозиции и иллюзорности монархического проекта Пехлеви.

– Можно ли говорить, что нынешние протесты перешли качественный рубеж по сравнению с предыдущими волнами недовольства?

– Во-первых, не следует доверять сионистской пропаганде, которая демонстрирует избирательную картину происходящего. Публикуются израильские эксперты, как эксперты по Ирану. Это как публиковать Геббельса в 1942-ом, как эксперта по еврейскому вопросу. Протест в Иране неоднороден и делится на несколько составляющих. Первая — это органическое возмущение исламской улицы и исламского базара экономической и социальной политикой власти, падением курса риала, множеством социально-экономических трудностей. Эта часть протеста носит мирный характер: люди выражают свое мнение, не поджигают мечети и не оскверняют религиозные святыни. Это верующие люди.

Однако существует и другая часть — группа провокаторов и террористов, работающих на сионистские структуры. Это агентура, которая стреляет в людей, убивает, и чья задача — разжечь в Иране войну по сирийскому сценарию. Я полагаю, что именно эта вторая часть будет уничтожена и локализована, радикальные элементы будут устранены, а с основной массой протестующих через шиитские клерикальные структуры будет начат диалог.

Поэтому нельзя говорить ни о едином протесте, ни о некоем «либеральном протесте». Это принципиально важно понимать. То, что демонстрируют западные и сионистские медиа, — это лишь малая, зачастую искаженная часть общей картины.

При этом очевидно, что иранское общество в целом действительно недовольно социально-экономической политикой властей, и это недовольство понятно.

– Насколько вероятно, что протестное движение сможет трансформироваться в организованную политическую силу?

– Это религиозная страна, шиитская. У них есть принцип — таклид (следование ученому – прим.TRT). Основная масса населения Ирана — это очень верующие люди. Вот эта светская, либеральная, криминальная часть — это Тегеран и персидская часть Ирана. У них не может быть никакого лидера, у них нет альтернативы, у них нет единства, потому что верующие так или иначе объединены вот этой системой таклида, во главе которой стоят сеиды (потомки пророка Мухаммада по линии дочери Фатимы и четвертого халифа, двоюродного брата Али ибн Абу талиба – прим.TRT), по шиитской версии, естественно.

Этому может быть противопоставлена только одна сила — военная. В истории Ирана, власть всегда была в руках воинов. Будь то доисламский Иран, созданный Киром Великим, будь то исламский Иран — клерикалы, духовенство никогда не задавали тон. Имам Хомейни и принцип исламской революции — это был уникальный случай. Многие муллы Кума говорили, что этого делать не надо, что религия должна быть отдельно от политики. Хомейни сказал: «Нет, религия — это и есть политика». И таким образом клерикалы взяли на себя очень серьезную ответственность. Потому что муллы, сеиды руководили военными трибуналами, расстреливали, приговаривали к смерти, вели на бой.

В истории Ирана власть всегда формировалась силовым ресурсом — воинами, как правило тюрками: будь то сефевиды, будь то каджары. Даже Пехлеви, которые, конечно, никакие не тюрки, но все равно они вышли из военных. Вот то, что в 1979 году случилось, — это совершенно уникальная ситуация, когда клерикальная верхушка, духовенство взяло на себя власть и подчинило себе воинов — КСИР.

И поэтому единственной силой, которая может взять власть в свои руки, не являясь при этом оппозицией, поскольку это часть власти, – это, собственно, КСИР. Я вообще не вижу там другой силы в светском сегменте. Если вдруг мы представим себе на секунду, что таклид ослабнет, что ослабнет вот эта вера в непогрешимость факихов, которая есть в двенадцатиричном шиизме, где, когда слово аятоллы — это закон для миллионов: скажет аятолла умереть — миллионы пойдут умирать, скажет жить — будут жить, скажет быть счастливыми — будут счастливы, скажет быть несчастными — будут несчастны, и так далее. Это такая особая, совершенно ментальная картина мира.

И единственный, кто может просто взять инициативу в свои руки, — это религиозная часть иранского общества, то, что мы называем «сипахи», КСИР.

– Вы видите сейчас такую тенденцию, чтобы кто-то из силовиков, военных переходил на сторону протестующих?

– Нет. Они подчинены полностью рахбару (высший руководитель Ирана – прим. TRT), беспрекословно следуют ему. Это религиозные, верующие люди. Они не могут перейти на сторону — для них это враги. Их никого в живых не оставят, если вдруг гипотетически, в некой фантастической реальности, какой-нибудь Пехлеви победит, то всех ксировцев будут убивать, жестоко. Поэтому они никуда перейти не могут. Они могут только взять власть в свои руки.

– А что можно сказать о формированиях ополчения?

– Басидж — это народное ополчение, но они подчиняются сипахам, КСИР. Они шииты, у них определенный взгляд на ислам. Они не выдуманы, они не изображают свою религиозность. Это на самом деле очень верующие люди. Мы не говорим о каких-то советских коммунистах восьмидесятых, которые на самом деле никакими коммунистами уже не были и думали, как бы это все побыстрее закончилось. Нет, ничего подобного: эти люди на самом деле верят в Бога, в пророка Мухаммада, в пречистых имамов, в особую миссию Али, они искренне в это верят всем сердцем, всей душой, и они будут за ислам умирать, защищая пречистых имамов.

Просто клерикалы теряют власть, потому что власть революционной элиты, к которой принадлежит рахбар (Али Хаменеи – прим.TRT), стареет. Ему 86 лет. Я считаю, что ключевым трагическим моментом была трагическая смерть Ибрахима Раиси (8-ой президент Ирана), который по их меркам, достаточно молод, ему было 64 года. И он, конечно, оформлял переход в совершенно новый Иран, совмещая политическую и духовную власть в себе, потому что он сеид, аятолла. Он назывался наследником рахбара, был одновременно президентом. Его, скорее всего, убили, а вместе с ним убили министра иностранных дел Хосейна Амира Абдоллахияна и других — вся эта группа села в один вертолет, и все были убиты на границе с Азербайджаном. И поэтому у них образовался вакуум на самом верху. Это одна из причин этого кризиса.

Сеиды — это незамениые люди, тем более аятоллы. Они стареют, у них резко повышается возрастной уровень.

– А почему нет преемственности, нет молодых лидеров?

– Потому что это не партия, это духовная структура, это как суфийский орден. Возможными приемниками называют одного из сыновей Али Хаменеи.

– А что вы можете сказать про шехзаде Пехлеви?

– Это мошенник, креатура Израиля и части американцев. К нему всерьез никто не относится. Его раскручивают, но дело в том, что Пехлеви — это была династия персидского национализма. Большая часть иранцев в основном азербайджанцы, которые при Пехлеви подвергались национальному угнетению, скажем мягко, хотя там был и геноцид. Их убивали в сороковые годы, после ухода советской армии, потому что азербайджанцы были коммунистами. И когда советская армия ушла из Ирана после оккупации с 1941 по 1946 год — вернулась династия Пехлеви, и там было убито 30-35 тысяч, по некоторым оценкам, азербайджанцев. Это была интеллигенция, женщины, дети. Причем женщин зверски убивали, насиловали, детей убивали, это делали Пехлеви.

После азербайджанцев заставляли быть персами: запрещали говорить на азербайджанском, учить свой язык. Поэтому Пехлеви для азербайджанцев — абсолютно неприемлемая фигура. Для персидской интеллигенции — да, но в основном для эмигрантов. В самом Иране — только какие-то отдельные криминальные, может быть, сообщества, какая-то скрытая персидская интеллигенция. Но для большей части Ирана — это фигура абсолютно невозможная.

До Пехлеви была династия каджаров — это была азербайджанская династия, происходившая из Карабаха. Они правили единым Ираном с XVIII века, почти 150 лет, и они были азербайджанцами. До них были сефевиды, которые были тюрками-азербайджанцами, принципиально говорили только на тюркском, на азербайджанском языке между собой. И придворный язык был тюркский. Они были на русской службе, были генералы-каджары в советской элите, в азербайджанской.

Последний принц династии каджаров Бабек Мирза, живет в США. Его отец, кстати, жил в Париже и, по-моему, не принимал никакого гражданства, кроме иранского. Никакого паспорта не имел — они такие патриоты. И вот Бабек Мирза – патриот Ирана, азербайджанец, наследник из настоящей аристократической династии.

Каджары более приемлемы. Каджары — это, по крайней мере, символ единого Азербайджана, и при них персов не заставляли быть азербайджанцами, а азербайджанцев — персами.

– Насколько вероятно внешнее вторжение в Иран Израиля или США?

– Нет, я не ожидаю. Трамп хочет договориться с Ираном. Трамп будет пытаться договориться с любой властью, которая будет контролировать Иран.

– Может ли он договориться с действующей властью?

– Конечно, проблем нет. Действующая власть не хочет договариваться с ним, потому что он убил Касема Сулеймани (командующий спецподразделением «Аль-Кудс» в составе КСИР. 3 января 2020 года он был убит в Багдаде в результате целенаправленного авиаудара ВВС США по приказу президента Дональда Трампа – прим.TRT)

– Каков Ваш прогноз на ближайшее время?

– Я думаю, что протест задавят кровью, перебьют и повесят всех главных мятежников. Я вижу, что к этому все идет. Потому что там были осквернения святых мест. Осквернение мазара (могилы) внука имама Резы (восьмой имам в шиитской традиции – прим.TRT). Я даже не знаю, с чем это сравнить, но это очень серьезно. И это сразу, конечно, вывело на улицы миллионы, которые перешли на сторону власти в этот момент. Если ты хочешь в Иране свергнуть режим, ты должен, наоборот, идти молиться пречистым имамам и так далее, а вовсе не поджигать мечети. Если ты поджигаешь мечети, ты, наоборот, мобилизуешь людей на поддержку власти.

– Скажите, а дестабилизация, которую мы сейчас видим в Иране, представляет какую-то угрозу цепной реакции для Ближнего Востока?

– Это все связано. Иран все-таки проиграл Сирию. И отступление из Сирии, и смерть Раиси не могли не обернуться вот такими событиями.

– Что можно сказать о призывах к возрождению монархии со стороны выступающих за деисламизацию общества? Они позиционируют себя либералами, но при этом взывают не к демократии.

– Да нет никакой либеральной улицы, есть прозападная часть. Улица не может быть либеральной в исламском мире — улица всегда исламская. А вот те, кто за деисламизацию, — это не улица, это интеллигенция, средний класс, и они хотят монархии. Потом — какая монархия? Пехлеви — это не монархия. Пехлеви — это просто смотрящие за собственностью British Petroleum. Их поставили британцы для того, чтобы контролировать нефтяные ресурсы. У них не было другого смысла. Пехлеви – это никакая не монархия.