Мы не будем перечислять все войны, кризисы и катастрофы — для этого действительно не хватит страниц. Газа, Украина, Судан, Йемен, Конго, Мьянма — это не «точки на карте», это разорванные жизни, растянутые во времени преступления, которые мир предпочел называть «контекстом».

Этот год стал не началом, а кульминацией: моментом, когда стало окончательно ясно — старый язык прав человека больше не защищен ничем, кроме памяти и сопротивления тех, кто отказывается его забыть.

Это был год, когда людоедство перестало прятаться. Оно вышло к трибунам, в студии, в парламенты. Оно заговорило языком «безопасности», «самообороны», «национальных интересов» — и под этот аккомпанемент стирало целые народы, кварталы, университеты, больницы, лагеря беженцев.

Мир, который десятилетиями учил других демократии, в этом году начал стремительно отменять собственные правила. С приходом Трампа ценности, на которых строился западный порядок, стали не просто размываться — их начали открыто обменивать на лояльность, страх и силу. Свобода слова превратилась в условную привилегию. Несогласие — в повод для увольнения, депортации, уголовного преследования.

В университетах ученых затыкали за антиизраильскую позицию. В культуре артистов ломали через колено за слова против геноцида. Студентов отчисляли за плакаты. Полиция избивала, калечила, унижала людей за мирный протест. За право сказать: «Я против убийств детей».

И всякий раз, когда звучало слово «Газа», в ответ прилетал штамп — «антисемитизм». Не как диагноз, а как дубинка. Как универсальное средство отмены любой этики, любой критики, любого сострадания.

Израиль в этом году стал не просто государством, совершающим военные преступления. Он стал символом того, как можно безнаказанно разрушить саму идею международного права — при полной поддержке ведущей мировой державы.

США, коррумпированные лоббизмом и страхом быть обвиненными, принимали нужные законы, вводили санкции не против убийц, а против судей. Против Международного уголовного суда. Против самого принципа ответственности.

Это был момент, когда стало окончательно ясно: право больше не универсально. Оно действует только для слабых. А для сильных — «понятия».

У кого есть ракета — тот прав. Кто может стереть город — тот диктует, под какую музыку танцевать миру. Это и есть логика людоедов: сила как аргумент, уничтожение как язык политики.

Да, ушедший год был годом израильских людоедов — какими их запомнят миллионы. Но не только их. Это был год их союзников, преспешников, оправдателей, молчаливых соучастников.

Год тех, кто видел — и отворачивался. Кто знал — и торговался. Кто говорил о ценностях — и тут же делал исключение.

И все же это был не только год тьмы.

Потому что именно в этом аду мы увидели то, чего они не ожидали. Мы увидели миллионы людей, которые не купились. Которые выходили на улицы, несмотря на дубинки и угрозы. Которые теряли работу, статус, контракты — и не замолкали.
Которые говорили «нет» геноциду, даже когда это стало опасно.

Мы увидели Флотилию свободы — как символ упрямства человеческой совести. Мы увидели, что добро может быть слабым, но оно не обязано быть одиноким.

Панем кажется вечным, пока дистрикты разобщены. Но история всегда заканчивается одинаково: людоеды пожирают друг друга, а выживает память, солидарность и сопротивление.

Этот год был годом людоедов. Но следующий — может стать годом тех, кто отказался быть их пищей.