Январские события в Миннесоте, где действия миграционной службы обернулись гибелью американских граждан, стали не просто трагической ошибкой исполнителей, а манифестацией системного кризиса. В этой точке реальность окончательно срастается с галлюцинациями: когда риторика «осажденной крепости» достигает своего пика, границы между защитой и агрессией стираются. То, что начиналось как дискурс об охране государственных границ, превратилось в механизм, который больше не делает различий между внешней угрозой и внутренним содержанием.

Чтобы понять, как пули начали поражать тех, кого они должны были защищать, следует проанализировать сами основы современной политической риторики — те концептуальные образы и ментальные ловушки, которые превращают живое государство в герметичное пространство, требующее абсолютной и, как видно, смертоносной «чистоты».

Госгерметика

Современная политическая риторика по вопросу миграции, особенно в контексте пропаганды, зачастую использует образы, направленные на создание иллюзии угрозы. Нередко задействуются радикальные символические конструкции — от прямых отсылок к «концентрационным лагерям» до более сложных политико-правовых схем, апеллирующих к страху, хаосу и утрате контроля.

Так, риторика Дональда Трампа часто изображает современную Америку как страну, охваченную преступностью, ответственность за рост которой он, среди прочего, возлагает на предыдущую администрацию, допустившую упадок и утрату контроля. В этом контексте мигранты становятся ключевым элементом в картине разрушительных процессов, угрожающих внутренней безопасности страны.

Важно, что здесь стирается различие между социальными проблемами и их символическим «виновником»: мигрант превращается в универсальное объяснение системных сбоев.

Кроме того, в антииммиграционном дискурсе мигранты изображаются не только как социальная проблема, но и как фактор, способствующий разрушению устоявшихся институтов и традиционных ценностей Америки. По сути, мигранты в риторике республиканцев часто представляются как элемент, который изменяет или трансформирует «свое» — родное, американское, превращая его в нечто иное. Здесь речь идет уже не о преступности или экономике, а о подрыве символической основы национальной идентичности.

Это похоже на добавление чужеродного элемента в сосуд с изначальным содержимым: государство в этом представлении уподобляется сосуду или контейнеру. Другими словами, миграция изображается как процесс, при котором чужеродное содержание постепенно вытесняет оригинальное. Чем больше этого нового элемента, тем сильнее оно вытесняет исходное, уменьшая его долю. Отсюда и ключевые выражения — «заполнение страны», «переполнение», «нарушение баланса», — словно государство является герметичным контейнером с жестко очерченными физическими границами. В этой логике невозможно представить себе взаимное изменение или сосуществование: любое добавление автоматически трактуется как вытеснение и утрата.

В рамках концепции государства как замкнутой системы — пространства с границами, где ресурсы, культура и социальный порядок воспринимаются как конечные или подверженные истощению, — любое внешнее вмешательство изначально мыслится как угроза устойчивости. Даже символическое присутствие «чужого» в таком сосуде интерпретируется как начало распада.

Более того, природа сосуда во многом определяется его содержимым. Сосуд называют топливным баком, если в нем хранят горючее, или резервуаром для воды, если его наполняют водой. Метаморфоза сосуда — наглядный образ того, как изменения в составе населения могут переработать идентичность страны. Так же, как содержимое определяет название сосуда, состав населения начинает формировать новые смысловые рамки для самой страны. Теперь страна будет известна не тем, чем была прежде, а тем, что, как считается, привнесли новые группы людей. Здесь страх миграции также смыкается со страхом утраты истории.

Операция Экстракция

Этот страх легитимирует превращение человека в ресурс, подлежащий лишь учету и изъятию. Когда государство мыслится как герметичный контейнер, любой рейд превращается в механическую экстракцию элементов из состава. Ярким примером стала недавняя операция Министерства внутренней безопасности США (DHS) в штате Мэн под циничным названием «Улов дня» (Catch of the Day). Использование рыболовной лексики здесь — декларация того, что внутри сосуда запущен процесс промышленной сепарации биомассы. В этой логике рейд — «охотничье шоу» — перестает быть правовым актом и становится технологическим циклом, где мигрант — это анонимная единица «улова», а «сопутствующий ущерб» вплоть до гибели граждан — лишь статистическая издержка промысла.

Более того, логика экстракции не останавливается на тех, кто пришел извне. По сути, в этой системе даже граждане, поверившие в «пропагандистские сказки», перестают быть гражданами в полном смысле слова, поскольку начинают восприниматься как носители наднационального, глобалистского проекта. Несмотря на то что формально они находятся внутри государственного «сосуда» и принадлежат к внутреннему, а не внешнему пространству, их статус становится двусмысленным. Они больше не «чужие извне», а «чужие внутри» — это делает их особенно опасными в символическом плане.

Их положение сродни окрашенному веществу: как если бы в сосуд попала краска — условно, идеология, — и внутренние элементы начали бы окрашиваться, теряя исходный цвет и превращаясь в иной, тем самым становясь как бы «зараженными» извне, но по своему статусу и функции оставаясь внутренними.

Идеи ассимиляции, мультикультурализма или известной теории «плавильного котла» в этой связи интерпретируются не как способы сосуществования, а как механизмы растворения и утраты формы. «Окрашенное» тело может выполнять функции, но не признается полностью своим.

Более мягкий образ идеи, предлагаемый как ответ на критику ассимиляционистской модели, при этом ориентированный на сохранение государственной идентичности как общей политической рамки, — «салатная тарелка». Ее иногда используют либералы в попытке компромисса с консерваторами. В этой логике совместное нахождение элементов в одном сосуде уже не рассматривается как проблема: они не смешиваются до однородного состояния, как в случае с «плавильным котлом», а сохраняют собственную форму и свойства, подобно кусочкам овощей и фруктов. Каждый остается тем, кем был, а целое — тем, что получилось в итоге, условно новым «салатом».

Кубики льда: термоконтроль

Однако даже в рамках этой, на первый взгляд более мягкой метафоры «салатной тарелки» ключевым остается вопрос контроля над условиями существования — «хранения». Поддержание формы элементов возможно лишь при строгом соблюдении определенного режима: температурного, нормативного и политического. Любое превышение допустимого «градуса» начинает рассматриваться как угроза самой конструкции сосуда.

«Холодный салат» возможен лишь до тех пор, пока температура остается низкой; стоит ей подняться, «салат» неизбежно превращается в «кашу». Начинается необратимая порча содержимого: элементы, лишенные жесткой температурной фиксации, начинают взаимодействовать через разложение общей структуры. Требуется немедленное охлаждение.

В этом смысле ICE — Иммиграционная и таможенная полиция США, аббревиатура которой недвусмысленно переводится как «лед», — предстает не просто ведомством, а своего рода сознательным «охлаждающим» инструментом, призванным усмирять пассионарный пыл мигрантов. Миграционный контроль здесь работает по принципу термоконтроля. Словно кубик льда, брошенный в кипящий котел, предназначенный для того, чтобы заморозить и остановить кипение, смешивание и плавление, — механизм принудительного понижения температуры. 

Так олово должно оставаться оловом, а медь — медью: без высокой температуры нет плавления, а следовательно, и смешивания элементов, а значит — и утраты их внутреннего смысла. Отсюда же и негласный запрет на «бронзовый загар» — продукт плавления, результат смешения, нежелательного синтеза и утраты исходной «чистоты» элементов. «Мулатизация» в этом воображаемом порядке мыслится как след уже состоявшегося смешивания, как знак того, что процесс необратимо запущен и действует по логике one drop — когда даже капля «инородной» крови считается достаточной для окончательной трансформации.

«Великое заражение»

Эта логика подмены состава при сохранении формы сосуда отчетливо видна в топонимике США. Штаты, такие как Массачусетс или Теннесси, сохраняют свои названия, взятые у коренных народов Америки, однако внутри этих географических контейнеров от исходных элементов не осталось почти ничего. Произошла полная экстракция прежнего населения при сохранении этикетки. Баланс изменился.

Таким образом, местное население начинает восприниматься через призму «отсутствия»: оно предполагается как уже вытесненное и замененное. В прошлом это касалось коренных народов, чью демографию изменили мигранты из Старого Света, а сегодня — в рамках риторики Трампа — эта схема переносится на самих США, демография которых, как утверждается, меняется под воздействием новых «пришельцев». Так формируется нарратив «великого замещения». Нынешняя Америка станет лишь «названием на банке», содержимое которой будет полностью заменено инородным элементом.

При этом антииммиграционный нарратив легко сочетается с другими сюжетами, усиливая общий месседж. В риторике сегодняшнего Вашингтона миграция все чаще представляется как угроза, сопоставимая с вооруженным конфликтом. В этой логике мигранты перестают быть просто любым элементом, добавленным в сосуд: ведь теоретически можно добавить и витаминную таблетку — нечто, что должно улучшить исходный состав.

Здесь же элемент мыслится иначе. Он должен быть вредным, обладающим отравляющим и инфекционным эффектом, по-настоящему «враждебным» — таким, который не дополняет систему, а нарушает устоявшийся порядок, дестабилизирует его и ставит под вопрос само существование прежней формы.

В этой патологической картине мира миграция — это инфекция, вызывающая воспаление, которое неизбежно поднимает «температуру» внутри сосуда, запуская те самые процессы плавления и перемешивания. И единственный способ купировать этот жар — принудительная заморозка через ICE.

Система фильтрации

«Миф о «террористах», скрывающихся среди мигрантов, усиливает образ инфильтрации: мигранты изображаются как потенциальные экстремисты, осуществляющие проникновение в саму структуру. Миграция описывается языком войны, вторжения и оккупации, где каждый, кто пересек границу, воспринимается как элемент, способный нарушить герметичность системы.

В этом контексте биополитика легитимирует создание режимов исключения — своего рода «отстойников» — фильтров внутри государственного сосуда, где мигранты изначально лишаются человеческих свойств. Это особое пространство, отсылающее к структурам концентрационных лагерей: внешнюю угрозу здесь стремятся не просто удержать за пределами стенок, а изолировать в специальных герметичных зонах. Государства, активно закрывающие границы, представляются в этой логике защитниками от разрушительной силы глобализации, угрожающей чистоте национального проекта».

Более того, концентрационные лагеря вызывают устойчивые исторические параллели. Помещенные в них беженцы и мигранты ассоциативно превращаются во врагов общества.

В рамках этой дисциплинарной модели, описанной философами, лагеря для мигрантов можно рассматривать как часть более широкой системы контроля — наряду с тюрьмами и исправительными учреждениями. Подобно пенитенциарным дискурсам, здесь проводится разграничение между «нормой» и «отклонением»: между гражданином и мигрантом, а также между «регулярными» и «нерегулярными», последних все чаще обозначают как «нелегалов».

Лагерь отличается от обычного места заключения прежде всего своей политико-правовой структурой. В условиях «чрезвычайного положения» временная приостановка действия закона превращается в устойчивый пространственный порядок. Тот, кто оказывается в лагере, попадает в зону безразличия — между внутренним и внешним, между исключением и нормой.

Гуантанамо является одним из наиболее показательных примеров такого правового лимбо. Формально находясь под юрисдикцией США, задержанные там лишены стандартных правовых гарантий. Территория лагеря организована как пространство легализованного беззакония. Аналогичным образом функционировала и тюрьма Абу-Грейб — как место, где исключение из правового поля становилось нормой.

Не случайно Дональд Трамп в прошлом году поднимал вопрос о строительстве на территории Гуантанамо лагеря для содержания до 30 000 мигрантов.

В этой же логике милитаризации миграционной политики не менее показательно и то, что администрация американского президента уже использовала военнослужащих для усиления контроля на границе с Мексикой, а также привлекала авиацию ВВС США для осуществления депортационных рейсов.

 Аутоиммунный сбой  

Логика «герметичного сосуда» неизбежно приводит к моменту, когда механизмы очистки начинают пожирать само содержимое. Недавние трагические инциденты в Миннеаполисе, где сотрудники миграционной службы в ходе операций застрелили собственных граждан США, наглядно демонстрируют этот переход. В системе координат, где приоритетом является стерильность состава, причем во всех смыслах, о чем говорилось выше, любая девиация внутри сосуда начинает восприниматься как внешняя угроза.

Таким же образом лед не обладает избирательностью — он замораживает все, с чем соприкасается, действуя подобно антибиотику в своей слепой неизбирательности. Когда политическое руководство страны комментирует гибель соотечественников, фактически намекая на «сопутствующий ущерб», оно тем самым окончательно лишает гражданина его сакрального статуса. В этой оптике отдельный человек — не более чем молекула в общем объеме: если она «перекрасилась» или встала на пути «очистительного» механизма, ее устранение макиавеллиански оправдывается интересами сохранения общего смысла сосуда.

Фактически, мы наблюдаем эффект аутоиммунной реакции: государственные институты, перегретые риторикой «вторжения», перестают различать «свое» и «чужое». Защитная система организма не распознает «своих» антигенов, принимая их за опасные патогены. Аналогично в политическом теле государства: когда риторика выживания становится тотальной, силовые структуры начинают атаковать здоровые клетки общества — собственных граждан, журналистов или просто случайных прохожих — лишь потому, что те не вписываются в узко заданный алгоритм «безопасного поведения». Этот сбой превращает защитный механизм в карательный.

Поэтому же «зона безразличия», о которой говорилось выше в контексте лагерей и Гуантанамо, больше не локализована на границах или в тюрьмах — она выплескивается на улицы американских городов. Стрельба в своих становится закономерным финалом: страх перед пришельцем становится абсолютным, в каждом гражданине начинают видеть потенциального проводника чуждой воли. Механизм сосуда пытается спасти себя, уничтожая перекрашенные элементы собственной структуры, которые больше не соответствуют идеальной картине «исходной чистоты».