Магомед ТуатиТолько сейчас, 21 мая, Эммануэль Макрон поддержал отмену так называемого «Черного кодекса» — свода королевских указов, изданных между 1685 и 1724 годами и регулировавших рабство во французских колониях. Законопроект уже прошел комиссию по законодательству Национального собрания единогласно и должен быть принят на пленарном заседании 28 мая. До этого момента документы, превращавшие людей в имущество, формально остаются частью французского права.
Здесь важно не путать два разных события: практически Франция отменила рабство еще в 1848 году. Но «Черный кодекс» — документ, юридически его регулировавший, — никуда не исчезал. Республика просто предпочитала жить так, будто этого наследия не существует. Хоть и бумага оставалась в реестре действующего права без практических последствий — это был не просто исторический курьез, а юридическое свидетельство того, что государство не смогло прямо назвать это преступлением и отменить.
Стоит понимать, о чем именно идет речь. В 44-й статье кодекса прямо написано: «Объявляем рабов движимым имуществом». Шестьдесят статей документа фиксировали юридический статус рабов в колониях, определяли наказания за нарушение установленных условий и квалифицировали порабощенных людей как товар.
Причем существовало несколько версий этого свода: первая была подготовлена Кольбером и провозглашена Людовиком XIV в 1685 году. Вторая, частично пересмотренная, издана Людовиком XV в 1724 году. Именно весь этот корпус текстов, не один указ, а целую систему и предстоит формально упразднить.
Страна, которая десятилетиями пытается выглядеть моральным арбитром для всего мира, сама до сих пор не закрыла собственные исторические счета. Причем речь не только о рабстве. Французская колониальная история — это Алжир, Индокитай, Западная Африка, Сирия, Ливан, Мадагаскар и десятки других территорий, где «цивилизаторская миссия» сопровождалась массовыми убийствами, подавлением восстаний, пытками и системным унижением местного населения.
Одних только алжирцев, по разным оценкам, во время борьбы за независимость погибли сотни тысяч, а многие историки и вовсе говорят примерно о миллионе жертв колониального насилия. Но даже сегодня французская политика памяти вокруг Алжира остается осторожной, нервной и неполной. Париж по-прежнему боится до конца назвать вещи своими именами.
При этом современная Франция все чаще выглядит страной, охваченной страхом перед последствиями собственного прошлого. Ультраправые набирают силу, антимигрантская риторика становится частью мейнстрима, а ислам и мусульмане давно превратились в удобную политическую мишень. Французские политики спорят о хиджабах, мечетях, «кризисе идентичности» и «чужих ценностях», словно мигранты появились из ниоткуда, как стихийное бедствие. Но миграция не возникает в вакууме.
Если десятилетиями разрушать чужие государства, выкачивать ресурсы, участвовать в колониальных войнах, а затем вместе с союзниками вмешиваться уже в современные конфликты на Ближнем Востоке и в Африке — странно потом удивляться тому, что жители этих регионов однажды приходят к дверям Европы. Люди всегда идут туда, где, как им кажется, есть шанс выжить после того, как их собственные дома были разрушены — экономически, политически и буквально.
Европа долго хотела быть центром мира, не принимая ответственности за цену собственного величия. Но история устроена иначе: империи почти всегда импортируют последствия своих действий обратно к себе домой.
И именно поэтому нынешняя европейская истерика вокруг миграции во многом выглядит попыткой бороться не с причиной, а с отражением в зеркале.
На этом фоне слова Макрона все же важны. Хотя бы потому, что современные политики крайне редко находят в себе смелость признавать исторические преступления собственного государства. Ранее Макрон уже делал шаги в этом направлении. В 2021 году, во время визита в Руанду, он признал, что Франция несет тяжелую ответственность за геноцид народа тутси 1994 года — хотя и остановился перед официальными извинениями.
А в 2024-м пошел еще дальше: заявил, что Франция и ее союзники могли остановить геноцид, но не захотели этого делать. Теперь — пусть с опозданием на несколько веков — Париж делает еще один шаг к признанию собственной колониальной истории.
Впрочем, критики уже задают неудобный вопрос: а не является ли вся эта инициатива элегантным способом закрыть более болезненную тему — тему репараций? На той же церемонии 21 мая Макрон предупредил против «ложных обещаний» по репарациям, заявив, что его размышления на этот счет «еще не завершены».
Иными словами: признать преступление — да, компенсировать его — пока нет. Автор законопроекта депутат Матиазен и вовсе намеренно вынес вопрос репараций за скобки — чтобы, по его словам, «не замутить послание» и сохранить максимально широкий консенсус. Жест памяти — единогласный, жест справедливости — отложен на потом.
Проблема лишь в том, что историческая память не работает как косметический ремонт. Нельзя десятилетиями замалчивать преступления, а потом ожидать, что одно голосование в Национальном собрании автоматически закроет вопрос.
Особенно сегодня, когда по всей Европе вновь поднимают головы ультраправые движения, а язык ненависти постепенно возвращается в публичную политику почти как норма.
Неонацистам, которые сегодня вновь нащупывают старые рычаги страха, стоит напомнить об одном простом уроке истории: мы живем в хрустальном мире. Камни, брошенные в него однажды, уже возвращались — в виде руин, пепла и миллионов мертвых. Камни, которые вы бросаете сегодня, вернутся и разобьют именно ваши головы.
