Неджметтин Аджар (Necmettin Acar)Администрация Дональда Трампа выстроила свою ближневосточную политику на выраженном противостоянии Ирану — как во время первого президентского срока, начавшегося в 2016 году, так и во время второго, начавшегося в 2024-м.
Если в первый срок администрация Трампа вышла из ядерной сделки и ужесточила санкции, то во второй перешла к еще более жесткому курсу, включающему прямое столкновение с Ираном.
Война, начавшаяся в июне 2025 года и продолжавшаяся 12 дней, в феврале 2026 года переросла в интенсивное вооруженное противостояние, что показало: иранское направление заняло центральное место во внешней политике Трампа.
Антииранский курс Вашингтона чаще всего связывают с Революцией 1979 года. Революционный режим, сформированный под руководством лидера революции аятоллы Хомейни, стал восприниматься как одна из главных угроз региональным интересам США и созданной ими системе союзов. С этого момента Иран был фактически отнесен Вашингтоном к категории враждебных государств.
Однако рассмотрение американо-иранских отношений исключительно через призму враждебности, возникшей после революции, создает риск упустить изменения, произошедшие за последние 50 лет в восприятии Ирана американским обществом и политическими элитами.
С момента революции и до середины 1990-х годов Иран в общественном сознании США прочно ассоциировался с кризисом с заложниками, революционным режимом и ядерной угрозой. Израиль, напротив, с момента своего создания в 1948 году пользовался широкой общественной и политической поддержкой как наиболее надежный союзник Вашингтона на Ближнем Востоке.
Однако к 2000-м годам эта картина начала меняться. Деятельность таких террористических организаций, как «Аль-Каида» и ДАЕШ, отодвинула исходящую от Ирана угрозу на второй план в восприятии американского общества. В то же время геноцид Израиля в Газе после событий 7 октября и его агрессивные действия, охватившие весь Ближний Восток, сделали неприятие Израиля заметным среди различных групп американского общества.
Согласие элит и внешняя политика
Неоклассический реализм дает важную теоретическую основу для понимания этой трансформации. Признавая, что внешняя политика формируется под воздействием распределения сил в международной системе и угроз безопасности, неоклассический реализм одновременно исходит из того, что эти системные факторы не преобразуются в государственную политику напрямую.
Системное давление трансформируется в решения властей через «внутренние передаточные механизмы» — восприятие лиц, принимающих решения, позиции политических элит и общественные условия. С этой точки зрения внешнеполитические деятели должны учитывать не только стратегические расчеты, но и восприятие угроз и ценностные установки политических элит в частности и общества в целом.
Внешнеполитический выбор правительства приобретает стабильный и устойчивый характер лишь в той степени, в какой он воспринимается как легитимный политическими элитами и обществом.
С точки зрения неоклассического реализма в этом процессе особенно важны два понятия — согласованность и консенсус элит. Под согласованностью элит понимается сближение позиций президентского окружения, членов Конгресса, силовых структур, военных, разведывательных ведомств и влиятельных аналитических центров в определении основных угроз.
Консенсус элит, в свою очередь, означает более широкий политический консенсус относительно целей внешней политики и издержек, на которые государство готово пойти ради их достижения.
Когда такая согласованность и консенсус сильны, власти могут легче вводить жесткие санкции, проводить военные интервенции или поддерживать дорогостоящие союзы, а также эффективнее справляться с возражениями общественности. Историческое восприятие Ирана как угрозы, а Израиля — как незаменимого союзника свидетельствовало именно о существовании подобного консенсуса элит.
После Революции 1979 года иранскую угрозу в США рассматривали не только через призму внешнеполитического курса Тегерана, но и в контексте дискуссий об «исламистском радикализме» и «фундаментализме».
Кризис с заложниками, нападение на посольство США в Ливане, а также антиизраильская и антиамериканская риторика Ирана превратили шиитский Иран в глазах Вашингтона в силу, напрямую бросающую вызов американской безопасности. Такое восприятие угрозы способствовало формированию широкого консенсуса в Конгрессе, силовых структурах и влиятельных политических кругах.
Когда это согласие элит соединилось с антииранскими настроениями в обществе, санкции, дипломатическую изоляцию и политику военного сдерживания стало значительно легче легитимизировать.
Аналогичным образом масштабная поддержка Израиля с момента его создания в 1948 году была предметом общего согласия среди демократов и республиканцев, представителей силовых структур и значительной части американского общества. Таким образом, традиционная ближневосточная политика США стала результатом не только внешнего баланса сил, но и внутреннего консенсуса элит и общественного согласия.
Однако с начала 1990-х годов содержание представлений об угрозах начало меняться. Вторжение свергнутого впоследствии иракского лидера Саддама Хусейна в Кувейт, приход «Талибана» к власти в Афганистане, события 11 сентября и террористические атаки ДАЕШ начиная с 2010-х годов привели к тому, что в американском общественном сознании представление об угрозе, исходящей прежде всего от шиитского Ирана, стало уступать место восприятию угрозы со стороны «суннитского салафитского терроризма».
Иран сохранил важное место во внешней политике США, однако перестал быть в общественной повестке единственным и главным противником. В частности, заключение ядерной сделки в 2015 году и оценки, согласно которым Иран в значительной степени соблюдал ее условия, ослабили представление о Тегеране как о непосредственной и неотложной угрозе.
В этот период начала частично разрушаться и прежняя согласованность элит. Консенсус политических кругов относительно необходимости жесткого курса в отношении Ирана уже не был столь прочным, как раньше.
Как изменилось восприятие угрозы
В 2020-е годы противоположная тенденция стала проявляться в отношении Израиля. Преступления геноцида в Газе, рост числа погибших среди мирного населения, атаки на Ливан и Сирию, а также серьезные нарушения прав человека на оккупированном Западном берегу подорвали долгое время сохранявшуюся в США и западных странах симпатию к Израилю.
Последние опросы общественного мнения показывают, что доля американцев, негативно относящихся к Израилю, достигла примерно двух третей. Таким образом, по мере ослабления восприятия Ирана как угрозы критика Израиля и сионизма в американском обществе стала сильнее, чем когда-либо прежде.
Эти изменения не ограничились общественным мнением. У части политической элиты также усилились сомнения в отношении политики поддержки Израиля. В результате согласие и консенсус элит, на которых традиционно держалась ближневосточная политика США, начали утрачивать прежнюю прочность как в вопросе Израиля, так и в вопросе Ирана.
Несмотря на это, администрация Трампа вместо того, чтобы учитывать изменения в обществе и политических элитах, продолжает придерживаться традиционного курса, предполагающего эскалацию войны против Ирана и мощную поддержку Израиля.
С точки зрения неоклассического реализма это свидетельствует о том, что стратегические предпочтения лиц, принимающих решения, все меньше соответствуют как общественным настроениям, так и ослабевающему консенсусу элит.
В краткосрочной перспективе администрация способна ограничивать общественное сопротивление за счет институциональных ресурсов и риторики безопасности. Однако распад согласованности внутри самих элит или ее постоянное противоречие общественным ценностям напрямую ставит под угрозу легитимность и устойчивость внешней политики.
Политические элиты могут в краткосрочной перспективе направлять общественное мнение с помощью манипулятивных инструментов, однако в долгосрочной перспективе невозможно обеспечить легитимность войны или безусловной поддержки союзника, если они вступают в явное противоречие с моральными и стратегическими представлениями общества.
В конечном счете устойчивость политики Трампа в отношении Ирана зависит не только от военных успехов, эффективности санкций или региональных союзов. Она будет определяться и тем, смогут ли американские элиты сохранить единство в вопросах восприятия иранской угрозы и поддержки Израиля, а также убедить меняющееся американское общество в правильности этого курса.
Даже если согласованность элит сохранится, по мере увеличения разрыва между общественным восприятием угроз и политикой властей будут расти и политические издержки. Чем дольше продолжается война и чем выше становятся ее экономические и гуманитарные издержки, тем сильнее может разрушаться консенсус элит.
Поэтому иранский кризис следует рассматривать как один из ключевых вызовов не только внешнеполитическим возможностям США, но и внутреннему политическому консенсусу и общественной легитимности американской власти.
Будущее антииранской политики США зависит не только от расстановки сил на Ближнем Востоке, но и от того, насколько принимающие решения в Вашингтоне будут учитывать ожидания меняющегося американского общества и хрупкость консенсуса внутри политических элит.
