«Половина Осетии» - TRT на русском

Заседание межведомственной комиссии по помощи участникам СВО в Северной Осетии проходит буднично. За столом — чиновники, представители социальных служб, медики. Сюда входят представители Минздрава, Минтруда и соцразвития, пенсионной системы, служб занятости и ЖКХ: их задача — сопровождать тех, кто возвращается с войны, обеспечивать реабилитацию, санаторно-курортное лечение, помогать с трудоустройством и решением бытовых проблем, включая задолженности по коммунальным услугам. Один из участников, чиновник, описывает свою роль без пафоса: «Я — своим присутствием».

Но именно на этом заседании, среди протокольных докладов, прозвучала цифра, которая меняет само представление о масштабах катастрофы, с которой столкнулись малые народы России.

От Осетии в совокупности в войне участвуют от 43 до 45 тысяч человек.

«Теперь смотри, — говорит чиновник, — если брать не от всего населения, а от трудоспособного до 45 лет — это половина Осетии. Потому что там же молодые воюют. Половина мужского трудоспособного населения».

Северная Осетия — республика с населением около 700 тысяч человек. Из них трудоспособных мужчин — по самым оптимистичным подсчетам — не больше ста пятидесяти тысяч. Половина из них — в окопах. Часть — уже в земле.

Цифры, которые дозируют

Точное число погибших не знает никто — ни официальные лица, ни сами семьи. Официально, по словам гражданского собеседника, число погибших превышало 480 человек, но данные поступают дозированно. «Может, человек умер давно, а сообщают только сейчас», — объясняет он. Это не статистика смертей — это статистика некрологов, которые власти успели опубликовать.

«Кавказский Узел» — издание, фиксирующее только официально подтвержденные потери, — ориентируется исключительно на сообщения властей. По их данным, со всего юга России к 13 апреля 2026 года представители властей и силовых ведомств официально признали убитыми в Украине не менее 9000 бойцов. Из них 4435 – из СКФО, а 582 – из Северной Осетии.

Это «железобетонный» минимум, как выражается собеседник: цифры, с которыми сами чиновники не поспорят, потому что сами же и объявили.

BBC публикует данные шире — совместно с российскими независимыми изданиями и волонтерами они анализируют данные из открытых источников. Их цифры на апрель 2026 года говорят о 207 552 погибших в войне в Украине россиян. Из них уроженцев Северной Осетии – не менее 1291.

А сколько лежит в лесополосах — неизвестно. «Столько там на полях лежит…», — говорит ветеран, второй собеседник, коротко и без комментариев (имена собеседников не публикуются по соображениям их безопасности. Интервью записано в Северной Осетии).

Ничего личного — нам заплатили

Второй собеседник — мужчина лет тридцати с небольшим, осетин, ветеран. С 2022 года и до марта 2025-го он несколько раз уходил на фронт и возвращался. Последний контракт — четыре месяца в «Ахмате». На лобовом стекле его машины — эмблема Вагнера и надпись: «Ничего личного — нам заплатили».

Зачем ехал?

«Мне надо было заработать деньги и желательно приехать живым», — говорит он просто, без тени смущения. Ни идеологии, ни убеждений — только прагматика.

Он описывает прибытие на войну как нечто похожее на скотный рынок. Колонну завезли этапом на заброшенную ферму, выгрузили с оружием, но без патронов. Приехали командиры из разных подразделений — выбирали бойцов, как выбирают товар. Его забрал командир роты огнеметчиков (фамилия скрыта из соображений безопасности собеседника). Впоследствии именно этот человек, по словам ветерана, запустил в интернет информацию о его «пропаже» — в расчете на то, что того отправят в штурм.

«Он подумал: сейчас меня быстренько в штурм закинут, и я там сдохну», - говорит собеседник.

Вместо этого бывший боец попал к командиру роты — армянину по национальности, — который взял его под опеку. Несколько месяцев они охраняли школу неподалеку от Бахмута, чтобы ее не заняли под штаб. Трое человек. Потом ветеран попросил перевода к нормальным людям: «Я не уголовник, чтобы меня здесь держать». А через день после его отъезда всех оставшихся перебросили в Бахмут — один из самых кровопролитных эпизодов войны. Что с ними стало — он не знает.

Тот самый первый командир нашего собеседника впоследствии был понижен до взводного и отправлен в штурмовики. Там и погиб.

Штурмовики: самые короткие жизни

«Штурмовики», — произносит ветеран, когда его спрашивают о самых опасных подразделениях. И больше ничего не добавляет — пауза говорит сама за себя.

Их задача — взять укрепление. Казалось бы, перед этим должна отработать артиллерия. «Настоящий штурм — сначала артиллерия долбит, потом идет пехота», — подтверждает он. Но на практике все иначе: «Вперед, и все. И ты идешь, непонятно откуда и куда тебе надо дойти. Пока ты идешь, больше половины уже нет», – рассказывает мужчина.

Он сам побывал и в штурме, и в мотострелках. Воевал почти везде в Запорожской области, в последний раз — в Белгородской, стоял на границе. Говорит, что визуального контакта с противником почти не было: «Или они нас артиллерией, или мы их из крупных калибров поливали. Но визуально ты его не видишь».

Рядом, по его словам, были подразделения БПЛА — он видел их работу, но сам с дронами не сталкивался. На позициях стояли и срочники из Белгородской области — им тоже платили, только меньше, чем контрактникам.

Быт в лесополосе

Ни палаток, ни медпунктов, ни горячей воды — ничего этого нет.

«Какая палатка? Блиндаж копать надо. Палатка — тебя сразу накроет. Если снаряд упадет в двадцати–тридцати метрах, осколки долетят», – рассказывает ветеран.

Блиндаж копают вручную, на отделение из семи человек, в несколько слоев бревен. Иногда, говорит ветеран, заканчивают копать — и через несколько дней передислокация: начинай заново на другом месте. Интернет не ловит. Связь — через специальное армейское оборудование. Купаться — только в редкие дни увольнений, если добраться до города. В Запорожской области, в Малочанске, их подразделение какое-то время квартировало в осетинском доме. Местные жители, по его словам, были против всех без разбора. В город заходить можно было только с оружием.

«Просто даже быть там — уже тяжело. Это полбеды — война. Еще смотря какое у тебя командование будет», – отмечает он.

Второй фронт — по его словам — это именно командиры: «Бывает такое командование, что ты готов в любую жопу ехать, лишь бы не быть с ними». Он описывает эпизод, когда пьяный контрактник-нацист расстреливал сослуживцев из числа национальных меньшинств прямо на позиции — не попал ни в одного. Командование знало, что тот «больной, наркоман», — и не вмешивалось.

О систематической дискриминации по национальному признаку ветеран говорит осторожно: лично не видел, чтобы кавказцев намеренно отправляли в худшие места. Среди тех, с кем он служил в последний раз, большинство были русские — несколько башкир, пара ингушей, он сам.

«Почти все сожалели»

Были ли среди сослуживцев те, кто жалел, что поехал?

«Почти все», — отвечает ветеран без паузы.

Ни у кого из тех, кого он знал, не было глубоких идеологических убеждений. Молодые мужчины из Осетии, Ингушетии, Башкирии, русской глубинки — разные по происхождению, одинаковые по мотивации. Деньги. Единовременные «подъемные» при подписании контракта различались по регионам: в Осетии, по его словам, сейчас это около 2,5 миллиона рублей, в других регионах — иначе. Регион добавлял от себя сверх федеральных выплат.

«Люди думают, что тебе двести тысяч просто так будут платить. А тебе — пи**ц. Заезжаешь на лесополосу. Постоянно под обстрелами. Оружие чисти, копай, а командование — это вторая война».

Собеседники шутят, вспоминая жизненные анекдоты из Интернета: женщина из российской глубинки отправляет мужа на войну, получает выплаты после его гибели, снова выходит замуж и снова отправляет: «Такой бизнес».

Смешного в этом мало.

Кладбища, которые растут

В какой-то момент разговор прерывается. Ветеран кивает в сторону растянувшегося на сотни метров участка земли — сплошь новые могилы, российские триколоры, осетинские флаги, траурные венки. Рядом — фрагменты бетонных сооружений с фотографиями убитых солдат: очевидно, братские захоронения. Лица на мемориальных табличках — почти все моложе двадцати пяти.

На фоне старого кладбища через дорогу это новое смотрится инородно: другие масштабы, другая цветовая палитра — все залито триколорами и молодыми лицами.

Гражданский собеседник описывает атмосферу в республике аккуратно, почти без лишних слов. Люди боятся. Лайк под «неправильным» постом, комментарий в социальной сети — все это может обернуться последствиями. Телевизор рисует картину доблести и справедливости. На улицах — молодые мужчины в камуфляже на протезах.

Война здесь называется «специальной военной операцией» — и это не просто эвфемизм. Это зазеркалье, в котором удобно существовать: не надо думать о том, с кем воюешь и зачем, не надо спрашивать, в чем провинились мирные жители на той стороне. Когда преступление обрамляется ореолом святости, совесть замолкает — или уходит в подполье вместе с людьми, которые еще способны задавать вопросы.

Что остается

Осетия — маленький народ. По переписи 2021 года — около 480 тысяч этнических осетин только в России. Цифра в 43–45 тысяч воюющих, где большинство являются этническими осетинами — это не просто демографическая статистика. Это поколение.

Из него вернутся не все. Часть вернется покалеченными — физически или иначе. Часть не вернется никогда, и это станет известно постепенно, дозированно, в форме официальных некрологов.

Но остаются семьи: дети — без отцов, а матери — в ожидании чуда и надежды, что их сыновья все же вернутся.

В реальности же никаких героев. Только люди, которым заплатили.

Если брать не все население, а мужчин в возрасте 22–45 лет — ту группу, из которой формируется основной контингент войны, — картина меняется радикально. При общей численности населения около 680 тысяч человек, таких мужчин в республике — не более 95–100 тысяч (по состоянию на 2023 год).

На этом фоне участие 43–45 тысяч означает, что через фронт могло пройти до 40–50% этого поколения. С учетом миграции, негодности по здоровью и занятости вне системы набора — доля может быть еще выше.

Что это означает для малочисленного народа и почему общество отвечает на это молчанием — объясняют эксперты.

Демографическая катастрофа малых народов

Распространение оценок, согласно которым на войне может находиться до 40–50% мужчин в возрасте 22–45 лет, может являться критическим демографическим риском для малочисленных народов, считает российский демограф, социолог и экономист, попросивший не называть его имени в связи с репрессивным российским законодательством в контексте войны в Украине.

«Если подобные оценки близки к реальности, речь идет о крайне тяжелом ударе по так называемому репродуктивному ядру. Именно мужчины этого возраста формируют основную часть семей, рождений и экономической активности. Их массовое выбытие — вне зависимости от причин — означает не просто временное снижение показателей, а подрыв самой способности общества к воспроизводству», — отметил он в комментарии TRT на русском.

По словам эксперта, последствия такого масштаба проявляются не сразу, а развиваются по нарастающей.

«Первая фаза — это снижение числа браков и рождений из-за физического отсутствия значительной части мужчин. Далее следует более сложный этап: часть вернувшихся сталкивается с физическими и психологическими травмами и посттравматическими расстройствами, трудностями адаптации, что снижает вероятность создания семей и рождения детей, а также увеличивает нагрузку на систему здравоохранения и социальной поддержки. Через 20–25 лет это приводит к эффекту демографической ямы, когда в репродуктивный возраст входит малочисленное поколение, и спад начинает воспроизводить сам себя», — пояснил собеседник.

Он также обращает внимание на дополнительный фактор, усиливающий демографический эффект, — миграцию.

«Часть молодых мужчин уезжает, и, как правило, это наиболее мобильная и образованная группа. Для малых народов такая селективная утрата особенно чувствительна, поскольку она затрагивает не только численность, но и качество человеческого капитала», — добавил эксперт.

Осетия в соцсетях: «Хватит отправлять на войну»

На фоне продолжающихся потерь и демографических опасений в осетинском сегменте соцсетей звучит все более жесткая и эмоциональная критика участия в войне. В обсуждении, начатом осетинским блогером Тимуром Цхурбати 24 марта, речь идет уже не только о текущих потерях, но и о повседневной нормализации смерти.

«Осетия, Южная и Северная, — четвертый год хоронят своих парней на войне. Траурные билборды на дорогах становятся обыденностью», – пишет блогер у себя в Facebook. На этом фоне автор прямо говорит о демографическом кризисе: «у нас серьезнейшая демографическая проблема… Осетия не должна скудеть осетинами».

При этом он фиксирует внутренний конфликт между союзнической лояльностью и выживанием народа, предлагая радикальную меру: «перестать отпускать на войну тех у кого нет потомства… можем — перестать их славить, никаких почестей, никаких льгот ни прижизненных ни посмертных».

В комментариях к посту звучат еще более жесткие и прямые оценки. Пользователь Игорь Кудзиев предлагает сравнить масштабы потерь с предыдущими конфликтами. «Ты знаешь сколько наших ребят погибло с 1989 по 2008 год именно на поле боя? Теперь сравни, сколько мы потеряли на СВО… результаты тебя сильно огорчат», – пишет пользователь.

Он требует политической реакции. «Президент должен публично заявить о том, чтобы наших ребят больше не призывали в эту «мясорубку»! Осетины сполна заплатили за «русский мир»! И какая мне польза от русского мира, когда осетинский мир находится в катастрофическом положении», - заключает Кудзиев.

Еще более развернутую и принципиальную критику формулирует пользователь Luba Tabolova, переводя разговор в плоскость Южной Осетии и ее политической субъектности: «Может просто надо понять, что пора вообще перестать… посылать или разрешать своим участвовать в этой войне? …Отправлять молодых парней, у которых уже есть дети, на верную смерть и оставлять детей сиротами… или тех, у кого нет еще семей и может больше никогда не будет. Ни один из этих вариантов не работает».

По ее мнению, «Осетия сама себя самоуничтожает под фальшивыми лозунгами защиты родной земли», при этом «не родная она, чужая». Она прямо указывает на зависимое положение региона: «Южная Осетия должна признать, что у нее нет полновластия решать этот вопрос самостоятельно и что она поставляет «пушечное мясо» России», связывая это «с какими-то тайными сделками или чувством бесконечной благодарности».

В более широком контексте она утверждает, что «народ в бедности и к тому же вымирает», а власти не справляются даже с задачей «сохранения народа и улучшения демографической ситуации».

Ранее, 31 июля 2024 года группа общественных организаций Северной Осетии направила открытое обращение главе республики Сергею Меняйло. Под письмом подписались более десяти объединений, включая «Круглый стол Алания» (Х.Г. Дзанайты), «Хистарты Ныхас» (В.Н. Пухаев), «Ныхас» (Я.И. Джиоев), «Национальный форум Алания» (Л.Г. Фидарати), «Международный аланский конгресс» (Г.Г. Хугаев) и другие общественные структуры. Авторы обращения подвергли резкой критике происходящее в республике на фоне продолжающихся боевых действий и роста числа погибших.

Ключевым в обращении стал призыв остановить участие осетин в войне. Подписанты требуют «обратиться к Верховному Главнокомандующему ВС РФ В.В. Путину с обоснованным предложением о запрете призыва (заключения контракта) представителей осетинского народа в зону СВО, досрочной демобилизации тех из них, кто сегодня находится на фронтах СВО», напоминая, что «в 1944 году подобное решение было принято руководством СССР, с целью сохранения генофонда немногочисленных народов».

Справка TRT: Ссылка на 1944 год в обращении общественников, как пример «сохранения генофонда» исторически некорректна: в этот период советская власть, напротив, проводила массовые депортации народов Северного Кавказа, сопровождавшиеся тяжелыми демографическими потерями.

Цена молчания: демография, экономика, идентичность

Распространение информации о масштабах участия и отсутствие открытой реакции общества объясняется сочетанием дефицита информации, социальной атомизации и политических стимулов, считает доцент кафедры политологии Университета Огаста (США) Валерий Дзуцати.

«Во-первых, нет полной информации — не все понимают, что происходит. Во-вторых, общество атомизировано: при высоком уровне неравенства люди рассчитывают в основном только на себя и ближайших родственников. В таких условиях коллективная реакция просто не формируется. Кроме того, для региональных властей отправка людей на войну становится одним из ключевых критериев эффективности. Это поощряется. И, наконец, влияет культ Великой Отечественной войны — идея, что «мы должны проявить себя, как тогда», особенно на начальном этапе тоже играла роль», — отметил Дзуцати в комментарии TRT на русском.

Отдельным фактором эксперт называет неясность самого механизма вовлечения — добровольного или скрыто принудительного.

«Нужно понимать, как именно люди попадают на войну: это действительно добровольцы или есть элементы скрытого призыва, когда человек получает повестку, идет в военкомат и фактически оказывается на фронте. Вопросов здесь больше, чем ответов», — подчеркнул собеседник.

Справка TRT: по словам гражданского собеседника [члена межведомственной комиссии], во время мобилизации осенью 2022 года на практике речь шла прежде всего о тех, кого отправляли непосредственно на передовую. В первые месяцы после объявления мобилизации, говорит он, повестки вручали особенно жестко — «людей искали в селах и городах, а тех, кто не являлся в военкомат после вызова, выхватывали». Позднее, по его словам, давление ослабло, и в последнее время набор идет уже в основном за счет добровольцев.

Говоря о причинах устойчивого молчания даже на фоне личных потерь, Дзуцати отмечает сочетание экономических стимулов и ощущения беспомощности.

«Практически у всех уже есть знакомые или родственники, затронутые этой войной. Но ключевой момент в том, что Россия ведет эту войну в значительной степени как наемную. Существует представление, что люди идут туда за деньги — и это их выбор. Государство платит большие суммы, и для части общества это воспринимается как рациональное решение. В условиях высокого неравенства это усиливает молчание: одни завидуют выплатам, другие воспринимают их как компенсацию. Плюс есть фактор беспомощности — открыто высказываться опасно», — пояснил он.

Оценивая возможные последствия массового вовлечения, эксперт говорит о долгосрочных демографических и структурных изменениях.

«Если значительная часть молодого трудоспособного населения выбывает — из-за гибели, травм или утраты способности полноценно работать, — это неизбежно ведет к замещению. Освободившиеся ниши в экономике будут заняты другими — жителями соседних регионов или мигрантами. В этом смысле Осетия может становиться менее осетинской. И с точки зрения центра это не обязательно воспринимается как проблема: такие регионы рассматриваются как потенциально нестабильные, и их демографическое «размывание» снижает риски», — считает Дзуцати.

Он также обращает внимание на возможную селективность мобилизационных практик.

«Если смотреть с позиции центра, логично направлять на фронт больше нерусского населения — особенно из регионов, где не ожидается протестной реакции. Осетия в этом смысле воспринимается как относительно лояльная территория. Это касается не только Осетии, но и, например, Бурятии или Тывы», — отметил эксперт.

Комментируя высокие цифры, озвучиваемые региональными властями, он связывает это с логикой отчетности перед федеральным центром.

«Для глав регионов это один из ключевых показателей — сколько людей они отправили на фронт. Поэтому есть стимул как увеличивать набор, так и завышать цифры. Даже если конкретные оценки спорны, косвенные данные, например по потерям на душу населения, показывают, что отдельные регионы, включая Северную Осетию, действительно вовлечены в войну значительно сильнее, чем в среднем по стране», — подчеркнул он.

Отдельно эксперт объясняет и процесс героизации погибших.

«Это инициируется властью, которая опирается на нарратив Великой Отечественной войны как оправдание происходящего. Но важен и психологический фактор: родственникам проще воспринимать потерю, если погибших представляют как героев, а не как участников насилия. Остальное общество, как правило, не заинтересовано в том, чтобы этому противостоять. Поэтому власть и семьи погибших в этом смысле действуют в одном направлении», — заключил Дзуцати.

Почему Осетия воюет больше других

Озвученная на межведомственной комиссии цифра в 43–45 тысяч выходцев из Северной и Южной Осетии, прошедших через войну, вряд ли является существенным преувеличением, считает политический журналист Руслан Тотров. По его мнению, масштаб участия осетин в войне укладывается в общую картину непропорционально высоких потерь по сравнению со среднероссийскими показателями.

«Я думаю, что цифры более-менее похожи на правду, и они не сложнее, чем ломоть простого черного хлеба. Если есть какие-то девиации, то они уж совершенно незначительные. Осетины ведь хотят быть самыми прилежными учениками в той самой школе, где принято все самое неприглядное повторять за учителями-заводилами», — заявил Тотров в комментарии TRT на русском.

Он связывает это не только с текущей войной, но и с более глубокой системой самоописания, в которой героический военный миф давно стал частью осетинской коллективной идентичности.

«То есть, коль скоро мы боремся внезапно с «фашизмом», мы осетины, и сейчас я, конечно же, достаточно горько и саркастически иронизирую, то давайте мы будем впереди планеты всей. Я напоминаю, что точками сборки современной осетинской нации ведь по многому долгие годы являлись истории из серии, что осетины самый героический этнос в истории Советского Союза, просто потому что количество героев и так далее. Вот эти все широко известные нарративы», — отметил собеседник.

По оценке Тотрова, высокая вовлеченность Осетии объясняется и степенью исторической ассимиляции с имперским политическим центром.

«Я так полагаю, что как самый ассимилировавшийся народ на Кавказе, осетины, верные нукеры Российской империи, просто действительно находятся в авангарде», — сказал он.

При этом многочисленные захоронения и масштаб потерь, по его словам, не проходят для общества бесследно. Однако переживание этих потерь оформляется не как протест против войны, а как горькое принятие официального нарратива.

«А то, что кладбище с огромным количеством осетинских же жертв не вызывают какого-то когнитивного диссонанса, ну, во-первых, вызывают. Во-вторых, общество ведь горько оплакивает эти потери, но просто не с тем посылом, который хотелось бы нам слышать. Это проклятые фашисты, убивающие наших мальчиков, а не отвратительные деды, развязавшие войну и отправившие этих мальчиков туда или же вынудивших туда так или иначе пойти», — подчеркнул Тотров.

Объяснять общественное молчание одним только страхом, считает он, было бы упрощением. Гораздо важнее, по его словам, то, что значительная часть общества внутренне разделяет навязанный государством образ войны как борьбы с внешним врагом.

«А я думаю, что мы имеем здесь дело с нарративом немеренной, неслыханной, неизбывной гордости. Мы ведь боремся с «фашизмом», опять же. Слишком легко, понимаете ли, было бы все записать на страх. Дескать, люди и рады бы выйти на улицы, как иранцы в январе 2026 года, но просто понимают, что наказание будет еще более неминуемым и страшным, чем то, что в Тегеране, Исфахане или Керманшахе», — сказал собеседник.

По его мнению, «глубинный народ» не ставит перед собой моральных и политических вопросов о причинах войны, а воспринимает происходящее через простую и агрессивно навязанную схему.

«Мне кажется, что средний осетин, представитель так называемого глубинного народа, он не задает себе неизбывных и дистанциальных вопросов. В его сознании все четко, просто и понятно. Есть враг, есть фашизм. «Если не мы сегодня, то уже завтра по улицам Владикавказа будут ездить танки НАТО», и «Осетия так или иначе станет последним бастионом на пути коварного американского президента, и всех остальных европейских лидеров», в Россию. Нет. Мне кажется, что мы наделяем, опять же, глубинный народ, причем сейчас здесь речь не только об осетинском, а любом глубинном народе, мы наделяем атрибутами, либо ему неприсущими, либо для него куда как чересчур благородными», — добавил Тотров.

Даже когда война приносит личные утраты, это, по его словам, не превращается в политическое обвинение в адрес государства. Потери остаются сугубо частными и эмоционально локализованными.

«Оплакивание жертв, оно глубоко персонифицированное. Гибнут сыновья, мужья, братья, отцы, и это персональные потери, но это никоим образом не вызывает возмущения в адрес единственного актора в этой истории, то есть российского государства, которое и должно критические стрелы на свой счет принимать. Нет, проблема же только одна – это «фашизм» и «денацификация», — заявил он.

Если исходить из цифры в 43–45 тысяч человек, прошедших через войну, то для Осетии это означает не просто высокие потери, а долгосрочный удар по будущему народа, его демографии и политической субъектности, считает Тотров.

«Это может означать только одно. Катастрофический, во многом невосполнимый удар по осетинскому генофонду, который был нанесен российским государством. Я далек от мысли, причем подчеркиваю, в этой истории выставлять осетин, моих соотечественников, жертвой. Ну нет, давайте все-таки мы будем чуть-чуть взрослее и вдумчивее. Понятное дело, что российское государство сделало абсолютно все для того, чтобы десятки тысяч осетин отправились на эту войну. Сейчас убираем даже в сторону тех, кто и так служит в регулярной армии, то есть там выбора нет. Мы говорим о людях, которые отправились туда по своей собственной инициативе благодаря беспрецедентным массированным коммуникационным атакам, которые обрушивались на их сознание ежедневно», — отметил собеседник.

Он подчеркивает, что разрушительные последствия войны не ограничатся погибшими и ранеными. Возвращение людей с тяжелыми травмами и посттравматическим синдромом, по его словам, создаст для Осетии новый кризис, масштаб которого пока невозможно просчитать.

«Это страшный удар по демографии. И я, например, не уверен, что когда это все закончится, даже столетняя война ведь когда-то завершилась, я не уверен, например, что Осетия в принципе сможет от этого оправиться. Не будем забывать, что какое-то количество вояк вернется домой. И это совершенно иная история и другой разворот того, что будет происходить с наверное тысячами людей, подвергшихся посттравматическому синдрому. Здесь есть такой комплекс совершенно бесноватых жутких проблем, целый пласт, вскрывая который мы можем, если не похоронить осетинскую нацию как проект биологический, то уж точно поставить на ней крест как на проекте политическом», — подчеркнул Тотров.

Запрос на героизацию погибших и мифологизацию участия в войне Тотров объясняет не спецификой Осетии, а более универсальной человеческой склонностью придавать собственному участию в насилии благородный смысл.

«Этот запрос связан с крайне сомнительной природой человеческой натуры в принципе. Он не с Осетии начался и не с Осетии же закончится. История стара как мир, участие в нечестивой, отвратительной, преступной войне еще никому не хотелось приписывать себе. Если мы посмотрим на ход сотен, тысяч, десятков тысяч военных конфликтов в разную эпоху, это же всегда правдивая, освободительная война. А историю будут писать победители», — отметил собеседник.

По его словам, будущая трактовка этих потерь будет зависеть от исхода самой войны: либо они будут вписаны в государственный пантеон героизма, либо окажутся вытеснены из памяти.

Осетия уже платит цену, которую невозможно точно посчитать — ни в цифрах, ни в судьбах.

Но если даже приблизительные оценки верны, речь идет не о войне как эпизоде, а о процессе, который меняет структуру всего народа.

И последствия этого будут ощущаться не сейчас — а тогда, когда уже нечем будет их компенсировать.

ИСТОЧНИК:TRT Russian